К 40-ЛЕТИЮ "ПАВЛОВСКОЙ" СЕССИИ ДВУХ АКАДЕМИЙ

Публикуется по изданию: К 40-летию "Павловской" сессии двух академий // Психологический журнал, М., Т.11, № 4, 1990, с.140-147

          40 лет назад, 28 июня - 4 июля 1950 г., по личному указанию Сталина в Москве была проведена Объединенная научная сессия Академии Наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященная проблемам физиологического учения академика И.П. Павлова. Задачи, поставленные перед сессией, - вскрыть недостатки и ошибки в деле разработки павловского учения, преодолеть отход от павловской линии и наметить программу всестороннего развития этого учения. В установочном докладе академика К.М. Быкова "Развитие идей И.П. Павлова" эти задачи конкретизировались следующим образом: "...добиться во всех областях теории и практики коренного изменения отношения к павловскому учению с полным признанием классических открытий И.П. Павлова как имеющих принципиальное и всеобщее значение для всех областей физиологии и медицины" (Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения академика И.П. Павлова. Стенографический отчет. М., 1950, с. 43). Обосновывая такую постановку проблемы, К.М. Быков, в частности, сказал: "Нужно признать неправильной точку зрения, что Павлов якобы дал только дополнение к физиологии или что Павлов создал еще одну главу этой науки. Правильнее будет, если мы всю физиологию разделим на два этапа - этап допавловский и этап павловский. Так же можно разделить и историю психологии. Психология допавловская построена на идеалистическом мировоззрении, психология павловская - по существу своему материалистическая" (там же, с. 14). Докладчик особо подчеркнул, что физиология допавловская шла в кильватере классической физиологии западноевропейского стиля, которая в толковании сложных нервных явлений стояла на идеалистических позициях аналитической физиологии. Павлов же совершил переворот в науке. В том же духе был выдержан и второй установочный доклад, с которым выступил проф. А. Г. Иванов-Смоленский.
          Так началась безудержная абсолютизация павловского учения, противоречащая всему его существу и несовместимая с нравственными принципами самого И.П. Павлова - выдающегося ученого с мировым именем, убежденного сторонника свободы мысли и совести, неоднократно выступавшего против догматизма вообще и канонизации своей теории в частности. Какой бы передовой для своего времени ни была та или иная теория, ее насильственное насаждение приводит к застою и деградации науки.
          Догматизация павловского учения стала возможной только в условиях сталинской тирании, особенно после санкционированного Сталиным разгрома биологической науки в СССР, начатого летом 1948 г. на сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук.
          Осуществлявшееся с 1950 г. директивным путем распространение павловской теории поставило в очень трудное положение не только физиологическую, но и психологическую науку. Последняя подлежала теперь (конечно же, вопреки точке зрения И.П. Павлова) физиологизации, причем насильственной. Возникла реальная опасность полной замены психологии физиологией высшей нервной деятельности, прежде всего физиологией условных рефлексов.
          Павловское учение о высшей нервной деятельности советские психологи хорошо знали и высоко ценили еще с 20-х годов. Вместе с тем уже тогда ими осознавалось, что "одного только учения об условных рефлексах недостаточно даже для понимания физиологической основы человеческого поведения", а тем более для понимания психологии человека (см.: Теплов Б. М. Советская_ психологическая наука за 30 лет. М., 1947, с. 14).
          В 1935 г. - за несколько месяцев до кончины И.П. Павлова - С.Л. Рубинштейн следующим образом подвел итоги его научного творчества: "Условный рефлекс является... только одним предельным, классически отчеканенным типом деятельности коры... Признание других типов деятельности коры является пока по преимуществу лишь принципиально открытой перспективой на будущее. Придать этим новым, высшим типам деятельности коры хотя бы приблизительно ту чеканную четкость, которую Павлов придал условным рефлексам, является нелегкой задачей, стоящей перед будущими исследователями" (Рубинштейн С. Л. Основы психологии. М., 1935, с. 115).
          Ведущие советские психологи особенно тесно сотрудничали в 40-е годы именно с теми физиологами, которые на основе и с учетом достижений тогда уже покойного И.П. Павлова и других выдающихся физиологов прокладывали новые пути в биологической науке: с Л.А. Орбели, П.К. Анохиным, Н.А. Бернштейном, И.С. Бериташвили, Э.А. Асратяном и многими другими. Однако начиная с 1950 г. названные физиологи (кроме Э.А. Асратяна) были несправедливо, но сурово осуждены как противники павловского учения и сняты со всех постов. Тем легче было осудить за то же самое и сотрудничавших с ними психологов. Именно так и сделали.
          Вот в каком трудном положении оказались тогда советские психологи (подробнее см.: сб. "Учение И.П. Павлова и философские вопросы психологии". М., 1952; сб. "Материалы совещания по психологии". Известия АПН РСФСР, вып. 45, М., 1953).
          Сейчас многое пишут и говорят о павловской (по существу антипавловской) сессии 1950 г. Однако далеко не всегда и не полностью учитывают прежде всего фактическую сторону дела - в первую очередь тексты выступлений участников этой сессии, документированные вышеупомянутым Стенографическим отчетом (который давно уже стал библиографической редкостью). Поэтому редколлегия "Психологического журнала" считает целесообразным полностью перепечатать выступления 4 психологов на сессии 1950 г.: Б.М. Теплова, С.Л. Рубинштейна, В. Н. Колбановского и А.Р. Лурии (тексты двух последних будут опубликованы в следующем номере).
          Естественно, что участники сессии не могли хотя бы в минимальной степени не выполнить жестких стандартных требований, которые предъявлялись в "сталинскую эпоху" ко всем выступавшим с трибуны и в печати. Это в первую очередь обязательные ссылки на Сталина, безоговорочное одобрение директивных указаний, критика коллег и особенно самокритика в отношении мыслей и действий, не соответствующих таким указаниям, резкая критика западной науки и т.д. Столь суровые требования в значительной мере определили характер выступления Теплова, который в то время стал психологом номер 1, заменив в этом качестве Рубинштейна, обвиненного в конце 40-х годов в космополитизме (антипатриотизме) и снятого со всех постов, а потому с 1949 г. не имевшего возможности даже публиковаться. Будучи главным представителем психологической науки, Теплов должен был чувствовать особую ответственность за свое выступление на сессии 1950 г. Защищая себя и своих коллег, он, очевидно, не мог себе позволить даже малейшего несогласия с официальной точкой зрения, навязываемой сверху советской науке, ибо в противном случае он неизбежно поставил бы под удар всех психологов. Надо также учесть, что резкая и общая переориентация психологии на павловское учение, по-видимому, отчасти соответствовала внутренней логике развития идей самого Теплова, а не просто была навязана ему целиком извне. В последние 15 лет своей жизни (он умер в 1965 г.) Теплов вместе с большим коллективом своих учеников и сотрудников провел фундаментальные исследования типологических свойств нервной системы и их психологических проявлений (см.: Теплов Б. М.: Избранные труды: В 2 т. М., 1985). Эти исследования получили в целом очень высокую, но не во всем совпадающую оценку специалистов (см., например: Умрихин В. В. Развитие советской школы дифференциальной психофизиологии М., 1987; Лейтес Н. С. Теплов и психология индивидуальных различий // Вопросы психологии, 1982, № 4). Таким образом, нельзя не признать, что резкий поворот научных интересов Теплова в начале 50-х годов в сторону психофизиологического изучения свойств нервной системы отчасти произошел под влиянием сессии 1950 г.
          Обстановка на этой сессии оказалась еще более сложной для опального в то время Рубинштейна. Неожиданно для всех он получил возможность выступить, но только потому, что ему предоставил слово один из сопредседателей сессии президент АН СССР С.И. Вавилов, неоднократно пытавшийся в период гонений помочь Рубинштейну, обвиненному в космополитизме, а затем и в игнорировании павловского учения.
          Свое выступление Рубинштейн посвятил в основном научному позитивному анализу тех общих и частных положений павловской теории, которые, по его мнению, могут быть использованы и уже частично используются в интересах дальнейшего развития психологии. Он сам и упомянутый им его аспирант Е.Н. Соколов (ныне один из крупнейших психофизиологов) в конце 40-х годов успешно развили некоторые идеи И.П. Павлова и других физиологов в целях коренного преобразования традиционной психологиии восприятия (см.: Соколов Е.Н. В аспирантуре у С.Л. Рубинштейна // Сергей Леонидович Рубинштейн (Очерки, воспоминания, материалы). М., 1989; комментарии к однотомнику С.Л. Рубинштейна "Проблемы общей психологии" М., 1973, с. 394-395).
          После смерти Сталина Рубинштейн, как и другие упоминавшиеся "анти-павловцы", был постепенно восстановлен в правах и смог уже более подробно выразить свое отношение и к достоинствам, и к недостаткам павловского учения о высшей нервной деятельности (см. его книги: Бытие и сознание. М., 1957; Принципы и пути развития психологии. М., 1959).
          Публикация выступлений Теплова и Рубинштейна на сессии 1950 г. поможет задуматься над тем, как поступил бы каждый из нас, оказавшись в подобной сложнейшей ситуации.

Б.М. Теплов

Одной из важнейших задач грандиозной работы И.П. Павлова по изучению высшей нервной деятельности было создание основы для подлинно научной материалистической психологии. Разработка учения о высшей нервной деятельности мыслилась Павловым как необходимый этап для построения фундамента психологии человека. Физиология больших полушарий головного мозга - ключ к открытию "тайны" человеческого сознания.
          Поэтому мы, советские психологи, не можем относится к учению Павлова о высшей нервной деятельности как к делу нам постороннему, как к вопросу, относящемуся хотя и к смежной, но все же чужой научной дисциплине. Такое отношение означало бы радикальное отрицание самого замысла павловского учения.
          Психология должна органически освоить учение Павлова о высшей нервной деятельностью как свой естественнонаучный фундамент.
          Советская психология росла и развивалась как материалистическая наука, сознательно руководствующаяся единственно правильной методологией диалектического материализма, строящаяся на основе великого учения Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина.
          Советская психология развивалась в борьбе с традициями идеалистической психологии прошлого и с лженаучными измышлениями современных реакционных психологов Западной Европы и Америки.
          С момента выхода в свет "Двадцатилетнего опыта" (1923 г.) гениальное учение Павлова оказывало мощное влияние на всех передовых советских психологов. Те достижения, и теоретические и практические, которые имеются у советских психологов, были бы невозможны вне плодотворного влияния павловского учения. Однако не об этих достижениях я собираюсь говорить сегодня. Принимая во внимание задачи сессии, сформулированные С.И. Вавиловым, я должен прежде всего полным голосом заявить о том, что задача органического освоения учения Павлова, задача построения такой системы психологии, естественнонаучную основу которой не декларативно, а по существу составляло бы павловское учение, советскими психологами еще не решена. С этой точки зрения нужно признать неудовлетворительными все существующие у нас учебники и руководства по психологии ("Основы общей психологии" С.Л. Рубинштейна, коллективное учебное пособие по психологии для педвузов, учебник для средней школы, мной написанный, и другие пособия):
          В отношении книги С.Л. Рубинштейна достаточно сказать, что по точному подсчету общий объем всех кусков текста, в какой-либо мере затрагивающих вопросы, связанные с учением Павлова, составляет 5 страниц на 685 страниц!
          Я остановлюсь несколько подробнее на своем учебнике для средней школы, который имеет большое распространение и по которому учатся психологи и массы советской молодежи. В моем учебнике имеется небольшой параграф, посвященный краткому изложению учения Павлова, но помещенный в разделе о развитии психики животных и озаглавленный "Учение И.П. Павлова о высшей нервной деятельности животных". Таким образом, у учащихся, естественно, должно создаться впечатление, что учение Павлова имеет отношение только, или, во всяком случае, главным образом, к животным. Это впечатление не могут рассеять имеющиеся в двух-трех местах книги декларативные заявления о большом значении учения Павлова для психологии. Мало того, это впечатление подкрепляется и в других местах учебника такими, например, оговорками. В главе "О навыках" написано следующее: "Физиологическую основу навыков у животных составляет механизм условных рефлексов, тогда как физиологическая основа навыков человека гораздо сложнее. Механизм образования условных рефлексов играет большую роль в образовании навыков у человека, но еще большее значение имеют мозговые механизмы более высокого уровня". Что это за "мозговые механизмы более высокого уровня"? (Смех в зале).
          Это должно остаться для учащихся загадочным. Надо заметить, что в учебнике нет ни слова о таких павловских понятиях, как динамический стереотип, системность в работе коры, вторая сигнальная система. Учащиеся, естественно, поймут, что речь идет о мозговых механизмах, выходящих за пределы учения Павлова, так как Павлов известен им лишь как создатель учения об условных рефлексах.
          Лишь в четырех местах учебника имеет место деловое использование учения Павлова.
          Это понятие об анализаторах, физиологические основы внимания, физиологические основы ассоциаций и учение о типах высшей нервной деятельности.
          Совершенно так же обстоит дело в учебном пособии для педагогических институтов 1948 г.
          В особенности надо отметить то обстоятельство, что ни в одной из упомянутых книг нет даже и упоминания об учении Павлова о второй сигнальной системе, нет его даже и в главах, специально посвященных проблеме речи, т.е. нет того, что составляет как раз самое важное для психологии человека.
          Можно ли говорить о том, что в этих пособиях психология излагается на основе учения И.П. Павлова, что это - павловская психология?
          …В упомянутых книгах дело обстоит еще лучше, чем в других учебниках. Так, например, в двух учебниках проф. К.Н. Корнилова, вышедших в 1946 г. (для средней школы и для педагогических училищ), Павлов и его учение упоминаются лишь в параграфе о темпераменте. Параграфы о физиологических основах ощущений, внимания, памяти и т.п. излагаются с точки зрения допавловской физиологии. Например, в "Очерках педагогической психологии" проф. Н.Д. Левитова (1948), допущенных в качестве учебного пособия в системе Министерства трудовых резервов, даже имя Павлова ни разу не упомянуто.
          Но все-таки самое существенное не то, что одни авторы больше, другие меньше ссылаются на результаты исследований Павлова.
          Самое существенное то, что система нашей психологии еще такова, что она органически не опирается на учение Павлова, что можно написать учебник психологии, даже не упомянув ни одного понятия из учения о высшей нервной деятельности и не вызвать ни удивления, ни протестов со стороны психологической общественности.
          Конечно, учебники и учебные пособия отражают состояние науки. В учебниках, естественно, нет и не может быть того, чего нет в специальных научных работах по данной дисциплине. А в специальных научных трудах по психологии, вышедших у нас за последние годы, нельзя найти достаточно последовательной и развернутой работы по перестройке психологии на основе учения Павлова.
          Приведу два-три примера, относящиеся к тем вопросам, в которых, казалось бы, в первую очередь надо было обратиться к учению Павлова.
          В книге А.Н. Леонтьева "Очерк развития психики"" (1947), посвященной развитию психики от ее возникновения у низших животных до сознания человека социалистического общества, имя Павлова упоминается лишь два раза, и притом по частным поводам. Хотя по сути некоторые из идей А.Н. Леонтьева ведут свое начало от Павлова, но об этом в данной книге ни слова не говорится, так как раздел, посвященный учению Павлова, имевшийся в докторской диссертации автора (защищена в 1941 г.), не попал в книгу, о которой идет речь, хотя она излагает эту диссертацию.
          Большая работа ведется у нас в Союзе по психологии ощущений и физиологии органов чувств. Особенно надо выделить здесь работу проф. С.В. Кравкова и его сотрудников не только потому, что С. В. Кравков является крупнейшим специалистом по физиологической оптике, но и потому, что он за последние годы главное свое внимание сосредоточил на разработке вопросов, касающихся роли центральных факторов в деятельности органов чувств.
          В его монографии "Взаимодействие органов чувств" (1948) обобщен огромный материал экспериментальных работ, и в первую очередь работ, проведенных в лаборатории автора. Однако и в этой работе не сделано серьезной попытки последовательно осмыслить полученные результаты в свете учения Павлова (об этом учении речь идет лишь в одном небольшом параграфе, касающемся сенсорных условных рефлексов). Проблема корковых связей отступила на задний план, а на передний план вышли вопросы об "эфаптических связях", о роли вегетативной системы и гуморальных изменений.
          Но если об упомянутых работах можно говорить как о недостаточно опирающихся на учение Павлова, то о многих психологических исследованиях, к сожалению, следует сказать, что они вообще никакого отношения к учению Павлова не имеют.
          Каковы же причины того, что советские психологи не сумели положить в основу своей науки учение Павлова, что они шли к построению системы материалистической, марксистской психологии, недостаточно опираясь на великие открытия Павлова?
          Таких причин несколько. Важнейшие из них, как мне кажется, следующие.
          Во-первых, у некоторых психологов - незнание учения Павлова и убеждение в том, что психолог имеет право не знать его или знать лишь совершенно поверхностно, оставаясь все же полноценным психологом. Надо признать, что психологов, придерживающихся такого убеждения, с каждым годом становится все меньше, но они все же имеются, и они-то образуют тот отряд в нашей науке, который наиболее упорно и последовательно проводит линию игнорирования павловского учения.
          Необходимо разбить самую возможность такого убеждения, добившись того, чтобы в кругах психологов было до конца осознано, что учение Павлова для психологов свое, а не чужое дело, что в настоящее время человек уже не имеет права считать себя специалистом-психологом, если он не владеет учением Павлова, если он не обладает необходимыми знаниями для того, чтобы творчески участвовать в дальнейшей разработке наследства Павлова.
          Во-вторых, ложная боязнь того, что психология потеряет свое "лицо", свой предмет, свою самостоятельность, если действительно осуществится тот "законный брак" физиологии и психологии, к которому призывал Иван Петрович.
          Приходится признать, что к очень многим советским психологам еще полностью применимы слова Павлова из его "Ответа физиолога психологам": "А между тем мне ясно, что многие психологи ревниво, так сказать, оберегают поведение животного и человека от таких чисто физиологических объяснений, постоянно их игнорируя и не пробуя прилагать их сколько-нибудь объективно" (Полн. собр. трудов, т. III, стр. 451).
          Психологам, видящим свой "профессиональный долг", в ревнивом оберегании своей науки от физиологии мозга, надо твердо помнить, что они рискуют при этом гораздо большим - они рискуют потерять материалистический характер своей науки.
          В-третьих, не до конца преодоленные еще остатки "дуализма"- термин, который так часто употребляет Павлов, - выражающиеся в абсолютизации тезиса о "своеобразности психических процессов". Это выражается в том, что павловскую мысль о "слитии субъективного с объективным" многие психологи склонны понимать как положение механистическое и тем самым отрицать павловский призыв к соединению в совместной работе физиологов и психологов.
          Павлов никогда не отрицал "своеобразности психических процессов", но он никогда не абсолютизировал этой своеобразности. Психологам нужно вспомнить слова Ленина о том, что гнесеологическое противопоставление материи духу не должно быть чрезмерным, преувеличенным, метафизическим.
          Цитирую слова Ленина из "Материализма и эмпириокритицизма": "Пределы абсолютной необходимости и абсолютной истинности этого относительного противопоставления суть именно те пределы, которые определяют направление гносеологических исследований. За этими пределами оперировать с противоположностью материи и духа, физического и психического, как с абсолютной противоположностью, было бы громадной ошибкой" (Соч., т. 14, с. 233).
          В-четвертых, наконец, как это ни странно, боязнь простоты, ясности павловского учения, проистекающая из непреодоленной традиции "психологического способа мышления", как говорил Павлов, способа, создавшегося в идеалистической психологии и заключающегося в отгораживании от фактов действительности сложными и туманными словесными построениями.
          В этой боязни отражается влияние некоторых модных зарубежных психологических школ, в первую очередь гештальтпсихологии. Недаром Павлов обратил оружие своей войны в первую очередь именно на эту школу, на знамени которой было написано: ни в коем случае не идти в объяснении от простого к сложному, считать это "сложное" ни на что не разложимым и ничем не объяснимым. Этим объясняется то, что некоторые советские психологи предпочитали обращаться, например, к туманным и запутанным построениям П. К. Анохина, минуя кристально ясное учение Павлова. А истина всегда кристально ясна. Образцом для всех нас должна служить гениальная работа товарища Сталина "Относительно марксизма в языкознании", которая, как солнце рассеивает туман, рассеяла научные туманы в огромной области знаний.
          Не надо, мне кажется, доказывать, что Павлов не отрицал психологии как науки. На среде 30 мая 1934 г. он говорил: "...психология, как изучение отражения действительности, как субъективный мир, известным образом заключающийся в общие формулы, - это, конечно, необходимая вещь" ("Павловские среды", т. II, стр. 416).
          Павлов менее всего хотел уничтожить психологию. Наоборот, существование психологии наряду с создавшейся им физиологией высшей нервной деятельности представлялось ему законным и необходимым.
          Выдвинутый Павловым в последние годы лозунг "слития" психологии с физиологией высшей нервной деятельности сам по себе говорит о том, что Павлов не отрицал психологии. Нельзя стремиться к "слитию" с несуществующей или ложной по своему замыслу наукой.
          Но идея И.П. Павлова о необходимости "слития" физиологии с психологией требует некоторого объяснения. Человек, конечно, существо общественное, и психика его, будучи отражением в первую очередь тех общественных условий, в которых живет человек, является продуктом общественно-исторического развития. Человек, в отличие от животных, не просто приспособляется к среде, а активно преобразует эту среду и в процессе этого активного воздействия на среду преобразует и самого себя.
          Однако материальной основой всей познавательной и творчески преобразующей деятельности человека является работа его мозга. Психика человека по своему содержанию насквозь общественна, но "механизмы" психических процессов - это законы высшей нервной деятельности человеческого мозга.
          Для последовательного материалиста нет и не может быть никаких специально психологических "механизмов", отличных от "механизмов" работы мозга.
          Поэтому "слитие" в совместной работе, "брак" двух наук должен осуществляться при одном обязательном условии: данные физиологии могут и должны раскрывать психические явления, но физиологические явления нельзя объяснять психологическими понятиями.
          Этот тезис является непреложным для Павлова, и таковым он должен быть и для всякого последовательного материалиста.
          Очень важно подчеркнуть, что психология только тогда может стать подлинно павловской психологией, когда она пересмотрит свои основные понятия так, чтобы они стали понятиями, допускающими, как говорил Павлов, "наложение явлений нашего субъективного мира на физиологические нервные отношения".
          Исходным пунктом для пересмотра системы психологических понятий должно быть указание Павлова о том, что в понятии временной связи он дал физиологическое объяснение того, что психологи всегда называли ассоциациями.
          Павлов говорил: "Самое важное и неоспоримое давнее приобретение психологии как науки есть установление факта связи субъективных явлений - ассоциации слов, как самое очевидное явление, а затем и связь мыслей, чувств и импульсов к действию. Поэтому не может не представляться странным обстоятельство, что в новейшее время эта научная заслуга психологии обесценивается или значительно умаляется новым модным течением психологии - гештальтистской психологией" ("Павловские среды", т. III. стр. 43).
          Совпадение "факта ассоциации, как он установлен психологами", с "физиологическим фактом временной связи" Павлов справедливо назвал "огромным событием в истории человеческой мысли" (там же). Это "огромное событие" должно быть положено в основу перестройки психологии на павловской основе. Иным путем эту перестройку осуществить нельзя. А для этого психологам нужно отказаться от того нигилистического отношения к понятию ассоциации и временной связи, которое в значительной мере является пережитком непреодоленного влияния гештальтпсихологии.
          В заключение я должен сказать, что хотя советская психология имеет немало достижений в решении многих вопросов, больше всего в вопросах детской и педагогической психологии, но эти достижения еще не могут нас удовлетворять, ибо психологические работы в подавляющем большинстве своем имеют преимущественно описательный характер и не создана еще система психологии как науки.
          Для устранения этих коренных недостатков советские психологи должны: во-первых, органически усвоить великое учение И.П. Павлова, рассматривая его как необходимую основу материалистической системы психологии; и, во-вторых, совместно с физиологами активно включиться в творческую работу по дальнейшему развитию учения о высшей нервной деятельности человека.
          В последнее время в советской психологии происходят существенные сдвиги в этом направлении. Важнейшее влияние оказало, в частности, издание "Павловских сред", содержащих громадной ценности материал для психологии.
          Нельзя не согласиться с правильностью указания К.М. Быкова о том, что на Академии педагогических наук лежит большая вина за недостаточную разработку учения Павлова о второй сигнальной системе. Я должен как органический работник Академии полностью с этим тезисом согласиться. Но должен в то же время указать, что за последний год в Институте психологии Академии педагогических наук развертывается целый ряд работ, посвященных этому вопросу.
          Очень большие сдвиги происходят за последнее время в системе психологического образования, в системе подготовки кадров психологов. Укажу на то, что на психологических отделениях университетов читается большой курс физиологии высшей нервной деятельности, такой, какой не читается ни в одном медицинском институте. С каждым годом увеличивается количество диссертаций, дипломных, курсовых работ, посвященных павловской проблематике.
          Не будет преувеличением сказать, что сейчас в советской психологии происходят крупнейшие сдвиги в этом направлении.
          Однако все это пока является лишь ростками нового. Ростки эти дадут обильные всходы лишь при условии огромной работы по уходу за ними.
          Советская психология сейчас вступает в новый этап своего развития. Наш долг перед народом, долг советских психологов, преодолеть всяческую косность, власть дурных традиций прошлого, боязнь новых путей и на основе великого учения Павлова построить подлинно марксистскую, последовательно материалистическую научную психологию, психологию павловского этапа. (Аплодисменты.)